Дневники онкобольных

416 дней моей борьбы: дневник онкологического больного, окончание | Милосердие.ru

Дневники онкобольных

Несколько месяцев, с 24 апреля 2014-го года мы публиковали «Дневник онкологического больного» – рассказ журналистки Вероники Севостьяновой о борьбе с диагнозом, который пугает каждого из нас.

Мы анонсировали эту серию статей так: «Рак — самая мифологизированная болезнь, он окружен самой настоящей фобией. Но после постановки диагноза жизнь не кончается. Какая она?».

Вероника писала о повседневности болезни, о способах преодоления страха и стыда, о том, что ее уволили с работы на следующий день после того, как она позволила себе откровенность, и рассказала о диагнозе публично.

О тщательно скрываемом, непроговариваемом (общество как бы скрывает само от себя эту стыдную эмоцию) неприятии онкологических больных, о болезненной дружбе и о дружбе в болезни – обо всем том, что редко входит в сферу массового интереса.

За это время мы, читатели, тоже прошли свой путь. «Дневник» Вероники Севостьяновой много дает почувствовать — из рассказа о быте заболевания он вырастает в рассказ о поисках нового смысла.

Наиболее точно эту нужду в новом осмыслении жизни выразила успешная женщина, рекламщица, узнавшая о том, что заболела.

«Я всю жизнь жила по принципу: «То, что нас не убивает, делает нас сильнее!», — говорила она, — а теперь не могу понять – а то, что нас убивает, делает нас какими? Что оно с нами делает?»

Итак, перед вами – последняя часть «Дневника онкологического больного».

30 апреля

Да, ладно, ерундой всё это оказалось. Нет у меня никаких метастазов в руке. Всё за один день проверили, и ничего не нашли. А сама процедура оказалась намного легче, чем сцинтиграфия костей. Изотопы вводят в противоположный орган, буквально по диагонали тела. То есть, если у меня проверяли правую руку, то укол изотопами сделали в левую ступню.

И сразу же положили под аппарат, никаких изнурительных часов ожидания, пока радиоактивные вещества разойдутся по организму. А, буквально уже через час, и радостный результат объявили, что ничего у меня там радиационно не светится и не сверкает.

Ну, понятно, что в официальном заключении слова совсем иные написаны, но если говорить о сути, то это именно так.

Вместе со мной проходила лимфосцинтиграфию и Марина. Марина приехала из Перми ровно на один день. Утренним поездом сюда, а вечерним уже обратно. Семь лет назад именно в Питере Марина проходила лечение от онкологии, потом переехала в другой город, но основных врачей так и не поменяла.

Первые три года проходила обследование, как и положено, раз в полгода и у себя в Перми, потом, уже успокоившись, тоже по графику раз в год. И ничего подозрительного не обнаруживая, лишь отзванивалась в питерский онкоцентр своему лечащему, чтобы подтвердить, что всё у неё в порядке. А сейчас приехала проверить лимфоузлы.

«А почему? – спрашиваю я у неё, — от чего так срочно бросились в другой город, что могло напугать?» и поясняю, что спрашиваю не из любопытства, а для себя, чтобы в будущем тоже знать, при каких обстоятельствах пугаться. Впрочем, Марина тут же со мной соглашается, что вопросы задают друг другу все и всегда.

У неё, как и у меня создалось впечатление, что онкобольные очень болтливые люди и всегда найдут тему, о чём поговорить. Но, наверное, так и надо? Это опять к вопросу, что спасение утопающих, дело рук самих утопающих.

И если вы не миллионер Стив Джобс с личными врачами, то лучше о своём здоровье побеспокоиться самой, ни один лечащий врач не будет помнить все ли процедуры и проверки вы прошли и все ли анализы сдали. Впрочем, даже и миллионеры, как показывает практика, от рака умирают.

А узлы у себя подмышкой Марина обнаружила сама, но мне, как оказалось, эта информация не поможет. Марина врач, а я на всёй протяжённости лечения, как мне ни показывали, где этот самый узел надо искать, так ни разу и не смогла его обнаружить.

Марину попросили задержаться, и, судя по всему, разговор им предстоял долгий, а, значит, и не очень обнадёживающий. Но семь лет, которые были подарены Марине судьбой после лечения, на мой взгляд, тоже вполне себе нормальный первый срок. Даже если сейчас у неё найдут метастазы, то, скорее всего, подлечат ещё и продлят жизнь снова.

Хотя за последний год, много общаясь, я с удовольствием знакомилась с женщинами, прожившими и двадцать, двадцать пять, тридцать лет после операции. У всех всё по-разному.

Ну, а дальше, как обычно должны следовать банальные фразы о необходимости своевременного обследования, о том, что если рак обнаружен на первой и второй стадии, то он вполне излечим, ну и много ещё упреждающего и обнадёживающего.

Но об этом уже так много написано, что не стоит даже и повторяться. Мне, вот, беременных в такой ситуации особенно жалко.

Буйство гормонов провоцирует более быстрый рост опухоли, а лечение на фоне вынашивания ребёнка, естественно, запрещено. Выбор: своя жизнь или жизнь будущего человечка всегда очень тяжёл.

Впрочем, что это я о грустном начала? У меня же сегодня радостный день, так что стоит позвонить с хорошими новостями и Свете.

15 мая

Жизнь без врачей уже кажется неполной и незащищённой. Первой это Света заметила.

«Как же так, — спросила она, — получается, что они меня и правда отпустили, и мне теперь не надо приезжать каждую неделю в больницу?» «Ну, это же хорошо, — оптимистично заметила я, — у тебя до следующего этапа лечения в сентябре так много времени, ты можешь заняться, чем хочешь, посвятить время себе, родным, увлечься каким-нибудь хобби, уехать с мужем путешествовать, в конце концов. Но Света отсутствие врачей воспринимала как-то тоскливо. Потом я услышала такие же жалобы и от Наташи, а потом от Оли и Тани, от Лены и ещё от одной Светы. А потом ощутила и сама. Я тоже при каждой выскочившей болячке автоматически тянула руку к телефону и хотела звонить своему хирургу, чтобы проконсультироваться. Но, знаете, от этого надо отвыкать.

Как и любая зависимость, зависимость от врача, даже самого лучшего, опасна. Я поняла, что хочу и готова вернуться к самостоятельной жизни. К той, где решения я принимаю, основываясь на своих желаниях и на нуждах близких, а не по расписанию сдачи анализов.

Да, чувство незащищённости и близкой опасности сидит в голове достаточно прочно, это Света правильно заметила. Но такое же чувство сковывает и любого больного, когда нужно отказаться от уже привычной поддержки — например, от ходунков, когда учишься заново ходить. Так что, в ближайшие дни я попытаюсь отбросить свои ходунки.

Да простит меня мой доктор, когда прочитает эти строки, что я его так обозвала.

29 мая

За те четыреста шестнадцать дней, что меня подвергали химиотерапии, и облучению, и операциям, а жизнь проверяла меня предательством близких людей, я всё равно старалась жить по-полной.

Ела и пила, насколько позволяли финансовые средства и возможности израненного желудка, работала на исходе сил, ходила для собственного успокоения в бассейн, для чего-то изучала английский язык, баловала любимых племянников и крестника — и даже, о Боже, умудрилась завести за это время краткосрочный роман.

Но я ни разу не была в Эрмитаже. Я, человек, посещавший до начала болезни залы Дворца каждые две — три недели, ни разу не пошла взглянуть на шедевры. И, вот, вчера я снова была в Зимнем.

Протянула в окошечко своё новенькое розовое инвалидское удостоверение, получила льготный бесплатный билет и пошла по мраморным ступеням к малахитовым палатам и золотым столбам. И, осматривая коллекцию нарядов императорского двора, я решила, что наконец-то вернулась.

Ну да, у меня по-прежнему большая правая рука, но я надеюсь, что в борьбе между мной и моей конечностью победа будет всё же за мною. У меня уже закуплены игрушки к следующему новому году, а, значит, как минимум, до этого праздника я должна дожить.

Я с нетерпением жду выхода на экраны третьей части саги о путешествии хоббита Бильбо. У меня очень много всяких разнообразных маленьких желаний. И ещё я хочу на Байкал. Байкал это моя давняя мечта. Но я прекрасно понимаю, что столь далёкое путешествие и дорого, и тяжело, и долго и потому пока летаю в Европу.

Правда, между третьей и четвёртой химиями, когда я поняла, что они мне не помогают, я чуть не купила на все оставшиеся деньги билеты до Иркутска и обратно, но потом решила ещё подождать. И, видимо, не зря, ведь меня же вылечили. И теперь я поеду к озеру своей мечты с мыслями о будущем и о жизни.

И обязательно окунусь, даже если вода будет очень холодной. И, вынырнув, непременно громко вслух произнесу: «Ну, здравствуй, Байкал!»

Вероника Севостьянова родилась в Самаре.Редактор, журналист, телесценарист, прозаик.Награждена дипломами Союза Журналистов России за «Серию статей на нравственные темы» и победу в конкурсе прессы «Остановим насилие».

Дважды завоевала профессиональную награду авторская телепрограмма Вероники Севостьяновой «Выжить среди мужчин» на межрегиональном фестивале «Женская тема». Ее работы, посвященные социальной тематике отмечены грамотами Администрации Самарской области и дипломом Приволжского федерального округа.

Проект Вероники Севостьяновой «Найдите мне маму» стал победителем конкурса «Социальное партнёрство».Прозу Вероника Севостьянова начала писать летом 2011 года, услышав от врачей диагноз – онкология.

Её рассказы и отрывки публицистических дневников были напечатаны на страницах журналов «Север», «Дарьял» и других литературных изданий.Сейчас Вероника Севостьянова живёт в Санкт-Петербурге, болеет за футбольный клуб «Бавария» и любит произведения испанского художника Франсиско Гойи.

Мы рады сообщить вам, что «Дневник онкологического больного» скоро станет книгой – пока он выходит ограниченным тиражом, но мы надеемся, что в самое ближайшее время книга Вероники Севостьяновой о четыреста шестнадцати днях борьбы с онкологическим диагнозом будет доступна самому широкому кругу читателей.

Источник: https://www.miloserdie.ru/article/chetyresta-shestnadcat-dnej-moej-borby-dnevnik-onkologicheskogo-bolnogo/

Блоги / Вадим Слуцкий: Как умирала моя мама (о том, как умирают больные раком в России): продолжение

Дневники онкобольных

Курс валют предоставлен сайтом old.kurs.com.ru

*Продолжение.

Начало: http://echo.msk.ru/blog/vadimslutsky/1209573-echo/

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………….

Впрочем, были на «Скорой» два-три опытных врача, которые ничего не заполняли, больную не осматривали – а сразу делали укол, причём, не всегда трамадол или кеторол, а по моей просьбе – и морфин. Но это – редкое исключение.

Нормальные люди есть везде, — их только очень мало, и они не делают погоды.

Очень скоро я обнаружил, что Л.Ф.Лай не только струсила, прочтя моё грозное заявление,  – но и разозлилась. Она всячески пакостила нам: отказалась отдать мне мамину карточку, когда я хотел пригласить частного врача, а выдала только ксерокопии – но не всей карточки, а некоторых страниц.

Мама больше всего страдала не от боли, даже не от тошноты, а от беспомощности, и особенно от того, что её все бросили. Она чувствовала, что её уже списали, считают не живым человеком, а трупом – и это её больше всего мучило.

Я тоже был в ужасном состоянии, в каком не был никогда в жизни. Всё это время – 4 месяца – я почти не спал.

Ложился я на полу в маминой комнате, возле её кровати, потому что позвать меня из другой комнаты, когда ей нужно было, она не могла. Мы с мамой жили вдвоём, родственников здесь у нас нет.

Никто никакой помощи нам не предложил. О том, что есть социальные службы, которые могли выделить маме сиделку, я узнал уже после смерти мамы.

Однажды очередной врач из поликлиники – его фамилия, кажется, Вавилин – явился как раз тогда, когда маме нужно было «в туалет». Я не мог пустить его в квартиру. Объяснил через дверь, в чём дело. Он ушёл и через 10 минут, когда мы ещё не кончили, явился с двумя полицейскими.

Я неосторожно открыл им дверь, один из молодых «полицаев» силой оттеснил меня, а «врач» Вавилин зашёл в квартиру и поиграл в больничку. Войдя в мамину комнату, я громко сказал ему: «Вы подонок, мерзавец!» Он ничего не ответил. Вавилин этот — высокого роста и очень крепкого телосложения молодой человек.

Потом он сказал, что придёт завтра в это же время и ушёл. Но больше не приходил.

Как-то был случай, что я не разрешил дежурному врачу из поликлиники – пожилой женщине – «поиграть в больничку». А у мамы тогда кончился трамадол, ей нужен был рецепт. Я предложил выписать рецепт без осмотра, она отказалась. Я минут пять не разрешал ей уйти, звонил её начальству. Рецепт нам передали только вечером.

На следующий день медсестра, явившаяся делать маме укол, пришла с охраной. Это были две другие медсёстры. Они встали в коридоре, по стойке смирно, выпучив глаза.

Но потом одна из них застыдилась и вышла в подъезд, а за ней и вторая. Так они продолжали приходить – втроём, чтобы сделать один укол одной больной – но уже стеснялись заходить в квартиру.

Потом уже и в подъезд перестали заходить – стояли на крыльце.

Они получили указания начальства – их надо выполнять. Рабы есть рабы: если им хозяин скажет прыгать на одной ножке и кукарекать – они будут прыгать и кукарекать.

Я подал заявление в городскую администрацию – в связи с фактическим отказом в медицинской помощи моей маме – обратился в суд, в прокуратуру. Тут уже испугался А.Л.Рутгайзер, главврач поликлиники № 2.

Его даже вызывали на совещание в мэрию, и он там сказал, что это я мешаю им оказывать медицинскую помощь моей маме.

Чиновница из мэрии позвонила мне и на голубом глазу сообщила: «А ведь всё не так, как вы пишете: оказывается, это вы сами мешаете оказывать помощь вашей маме!»

Я, конечно, страшно нервничал, но как я мог мешать оказывать медицинскую помощь своему самому близкому человеку? Но им просто надо было отмазать Рутгайзера.

К слову, он тоже – вовсе не исчадие ада. Обычный российский чиновник-карьерист.

Но он так испугался за свою карьерочку, что с испугу написал в прокуратуру заявление о том, что я мешаю оказывать медицинскую помощь моей маме! Мне звонили из прокуратуры и сообщили об этом.

Говорила со мной сотрудница прокуратуры совершенно растерянным голосом: видимо, раньше никогда с подобным не сталкивалась. Она предложила мне приехать в прокуратуру – дать объяснения. Я просто повесил трубку.

Когда-то я уже писал о том, что все рабы – прирождённые воины и победители. Мои попытки защитить маму, добиться более-менее нормальной медицинской помощи для неё все эти т.н. «врачи» восприняли как агрессию – и стали со мной, а заодно и с моей мамой, решительно бороться. И, разумеется, одержали блестящую победу.

За месяц до смерти мама наотрез отказалась ехать в больницу. Она сказала: «Ты им надоел, и они просто хотят от меня избавиться». Она уже никому не верила.

И я отказался от больницы. Сейчас я думаю, что это было большой ошибкой. Ухаживать за умирающим от рака можно только в больнице. Но нам никто не объяснил, как ужасны могут быть последние недели. А они были ужасны. Мама не могла уже даже говорить. И, кроме Ирины Анатольевны, мы никому не были нужны.

Мама умерла 20 августа, около 19-00. Я был рядом с ней, когда она перестала дышать.

Я почти ничего не сказал здесь о ней как о человеке. Приведу только одну деталь: в конце июля исполнялось 74 года её подруге и нашей соседке, Лидии Евгеньевне Васильевой. Мама тогда уже не могла даже сама повернуться в постели и едва могла говорить.

Но она вспомнила о дне рожденья Лидии Евгеньевны и сказала мне, чтобы я ей позвонил, поздравил её и извинился, что она сама не может этого сделать. Она ни на что не жаловалась.

Только последние дни она часто начинала горько, как младенец, плакать, потому что она ничего уже не могла мне сказать и не могла пошевелиться: страшная болезнь сделала её беспомощной, как новорожденный ребёнок, – а она была очень гордым человеком, и это было для неё мучительно тяжело.

В России к онкологическим больным относятся так же, как в Афганистане: просто оставляют умирать без действенной помощи. Исключением отчасти являются только Москва и Петербург, где есть хосписы. Больше их нигде нет. Эвтаназия в России под запретом. Я думал – ещё в июле – что нужно просто перерезать маме вены, потому что иного способа избавить её от мучений нет. Но сделать этого не смог.

Постарайтесь избавиться от иллюзий: в России, если у вас онкология, у вас нет шансов. Не только на выздоровление – но и на то, что вам дадут умереть более-менее по-человечески.

Перед смертью онкологический больной, если он живёт в России, обречён на длительную, обычно – многомесячную — страшную пытку. Хотя современная медицина вполне способна эффективно облегчить состояние таких больных – но этого в России не делается.

И это – государственная политика, от отдельных т.н. «врачей» не зависящая.

Так что – сдавайте своевременно анализы на онкомаркёры – если вам больше 50 лет, то, как минимум, каждые 5 лет – независимо от своего физического состояния: рак на начальных стадиях никак себя не проявляет – а анализ его выявит.

Помните: в России есть категории людей, официально или полуофициально вычеркнутых из числа живых и лишённых всех человеческих прав. Это, например, заложники. При штурме «Норд-Оста» убили 130 заложников: никто за это не ответил. Попал в заложники – пеняй на себя. Тебя убьют, чтобы освободить, потому что государственной задачей является победа над террористами – а вовсе не твоё спасение.

То же касается и онкологических больных. Имел неосторожность заболеть – подыхай без помощи, сам виноват. Это Россия. Тут не должно быть иллюзий.

Я обращался, куда только мог: ещё при жизни мамы и после её смерти. Получил десятки отписок, в том числе из администрации президента. Все подтвердили, что врачи поликлиники № 2 действовали АБСОЛЮТНО ПРАВИЛЬНО.

Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. «Врачей» в нашей стране почти нет, есть рабы, которые выполняют инструкции. Спасать себя и своих близких – если это ещё возможно – мы должны сами.  

Источник: https://echo.msk.ru/blog/vadimslutsky/1210273-echo/

У моей любимой феи четвертая стадия рака…

Дневники онкобольных

Надо верить и жить! Жить так, чтобы каждый день приносил радость тебе и благо твоим близким. Журналист Вероника Севостьянова, пройдя курс онкологического лечения, стала вести дневник, записывая истории пациентов онкоклиник. И назвала их «Истории надежды». Сегодня «Правмир» начинает этот цикл публикаций о тех, кто борется с болезнью и верит в свою победу.

Иногда мне кажется, что онкологи ведут нескончаемый бой. И каждый день начинают с получения сводки с фронта.

И каждый день кто-то гибнет. А они должны продолжать свою работу, не разрешая себе сломаться от этих потерь, потому что в двери их кабинетов стучатся уже следующие пациенты.

Вероника Севостьянова

Рак — злая болезнь,  она уводит с собой наших любимых, не спрашивая ни у кого разрешения. Но пожалуй все же стоит побороться до конца, потому что если у смерти отвоеван хотя бы один день, то это уже победа. И в кабинет доктора я стучусь и стучусь, и за мою настойчивость я получаю надежду.

«В общем, ты своему доктору расслабиться не даешь?», — с насмешкой спросила меня моя двоюродная сестра Юля. И я, с тем же веселым смехом ответила: «Не даю».

Мы рассматривали документы моей тети, которые Юля только что из своей Самары выслала мне по интернету в Петербург, и по мобильной связи обсуждали, какие еще из исследований необходимо сделать в ближайшее время.

Диагноз тети гласил: «Рак прямой кишки IV стадии», но я предпочитала этому диагнозу пока не верить.

Как бы объяснить, какая это моя тетя? Не родная, если говорить о крови. Это жена брата моей мамы. И в старшей среде моей семьи она не была любима.

Тетю Ларису не любила моя покойная бабушка, тетю Ларису слегка гнобили и моя мама, и мамина старшая сестра. Нет, сейчас, по истечении лет, конечно, все будут отрицать эту семейную небольшую войнушку.

Знаете, в каждом поколении принято скрывать что-то плохое от поколения следующего, и именно поэтому всегда так просто произносить: «А, вот, в наше время…».

Но будем честны, тетю Ларису умудрились пронелюбить настолько долго, что это заметили и мы, дети нового века.

Даже сейчас, буквально года два назад, разговаривая со мной, тетя Лариса как-то по телефону похвасталась: «Мы, ведь, знаешь, наконец-то, с твоей матерью стали нормально общаться, ходим друг к другу в гости, и по телефону почти каждый день друг другу звоним». А я поразилась, насколько для нее это важно.

Я была очень прагматичным ребенком, я лазила шпильками в розетки и получала свою порцию тока настолько, чтобы моя рука несколько часов висела бессмысленной лапшой. Я знала, что даже если долго плакать, родители не исполнят неправильных желаний.

В присутствии в доме гостей я совершенно спокойно играла со своими куклами и не досаждала взрослым, ловя в награду одобрительное: «Смотрите, какой удивительно спокойный ребенок у вас растет».

И, как и всякий правильный маленький человечек я верила в существование фей.

А то, что моя тетя —  фея, я поняла однажды в трамвае. В тот день она забрала меня из детского сада и везла к себе домой.

Я сидела на красном пластиковом сиденьи, смотрела снизу вверх на ее длинные белокурые локоны и думала, что более красивого человека в своей жизни я еще не встречала. Мне тогда было года четыре.

И в моем представлении такими прекрасными могли быть только всесильные волшебные существа. И, вот, спустя сорок лет, мне говорят, что у моей любимой феи четвертая стадия рака.

Впрочем, давайте по порядку. Тетя ехала из Нижнего Тагила от своей младшей сестры и в поезде почувствовала себя плохо. Если говорить без обиняков, то она просто не смогла по-большому сходить в туалет. Ну, знаете, как все это восприняли и по приезду домой, — долгая дорога, перемена мест, ничего удивительного.

Только через сутки, когда пронзила сильная боль, забили тревогу. Скорая увезла в городскую больницу, где констатировали непроходимость кишечника и отправили на операционный стол.

А там хирурги разрезали, подивились тому, что увидели, отвели в сторону прямую кишку, вывели наружу стому, зашили мышцы и кожу, и отправили тетю в палату зализывать раны.

А в диагнозе, на основе увиденного, написали: «Рак IV стадии с метастазами в печень».

Правы ли были хирурги, что не стали удалять опухоль? Да. Это не их компетенция, измененные клетки трогать опасно, можно нечаянным движением разнести метастазы по всему организму. Должны ли они были стадировать степень заболевания раком? Нет. Это тоже не их компетенция. Они могли просто указать, что подозревают заболевание и рекомендуют срочную консультацию у онколога.

Словосочетание «IV стадия рака» большинство людей вводит в ступор и лишает какой-либо воли к борьбе за выздоровление. Мы всю жизнь и без всякого интернета знали, что четвертая стадия это уже конец.

Но в те дни выписные документы на руки пока не были выданы, и родственникам нашей большой семьи еще больше недели предстояло рассказывать друг другу, что у Ларисы банальная непроходимость кишечника, и сейчас, после операции ей просто немного неудобно вставать с постели, но скоро швы заживут, и она снова будет здоровее всех остальных.

Я в то время уже была в Самаре, презентовала свою книгу «Про меня и Свету.

Дневник онкологического больного», здоровалась за руку со всеми руководителями местного онкоцентра, вручая им несколько сот подарочных экземпляров для всех отделений диспансера, и даже не подозревала, что скоро и моя тетя окажется в числе их больных. А когда моя двоюродная сестра Юля сказала: «Надо поговорить», я, наконец-то, поняла, почему у моих кузин все эти дни был такой странный настрой.

У тети Ларисы три дочери, три зятя, трое внуков. И все эти люди, ну, или по крайней мере, те из них, что способны в силу возраста принимать самостоятельные решения, решили тете Ларисе об онкологическом диагнозе не говорить. Ей твердили о повторной операции, о том, что стому скоро уберут, что быт наладится. И бегали по знакомым врачам, выискивая гениальных онкологов, способных спасти жизнь.

А сама тетя Лариса, прочитав в своей выписке из городской больницы диагноз «IV стадия рака», бумажку эту спрятала и тоже решила никому из своих близких о знаковой записи не сообщать.

Честно говоря, я попала в сложную ситуацию, приехав к своей тете домой. Вроде бы мне велели не расстраивать ее правдивой историей болезни? Но тогда, как мне реагировать на ее же шепот: «У меня последняя стадия рака, только тихо, это я лишь тебе рассказываю, но ты молчи, чтобы Вова (мой дядя, ее муж) не услышал».

И я хохотала над ее смешливыми рассказами о первом враче Сергее Сергеевиче из больницы и о втором враче Сергее Сергеевиче из больницы. О том, как ей повезло, что вокруг столько заботливых людей. О злобном практиканте, сжегшем ей кожу вокруг выведенной стомы. И снова о том, что хороших людей намного больше, чем плохих.

Нелепо совала пять тысяч рублей, зная по собственному опыту, что онкологическое лечение при всей своей бесплатности в нашей стране обходится очень дорого. Пила с нею чай. Обнимала на прощание. Принимала на свои плечи накинутое заботливыми руками дяди пальто. И слушала на ухо теткины слова: «Наверное, мы с тобой уже больше не успеем увидеться.

Спасибо, что ты приехала. Ты вспоминай потом обо мне».

А на улице я ревела в голос. И отревевшись, звонила двоюродной сестре: «Юля, поговорите с мамой, она все знает, будет лучше, если вы с ней сможете все откровенно обсудить». И сестра тоже ревела в ответ.

Знаете, за что я люблю своего доктора? За то, что он человек. Он, конечно, еще и онколог гениальный, он и великолепный диагност, он хирург с золотыми руками. Но, в первую очередь, он все же настоящий человек.

Чип и Дейл просто отдыхают, когда мы с Константином Юрьевичем бросаемся спасать онкологических больных. Спасает, конечно, он.

Я же, каждый раз, когда заболевает кто-то из моих близких, звоню ему на мобильный и занудливо бубню: «А можете посмотреть бумаги, я вам их сейчас по почте перешлю, чтобы вы мне сразу и точно сказали какой диагноз и как лечить?».

И он вздыхает, и что-то ворчит, и раньше даже пытался мне объяснить, что весь мир я все равно спасти не могу, но потом, кажется, смирился и с этой мыслью и со своей участью, и выстроил из моих протеже отдельную линию больных.

Вот, именно об этом и спросила меня моя двоюродная сестра: «В общем, ты своему доктору расслабиться не даешь?», рассуждая, что утром и днем врач работает в онкоцентре, а по вечерам рассматривает отсканированные диагнозы, что я высылаю ему на личный адрес, в надежде получить от него профессиональный совет.

И он продиктовал мне список анализов и исследований, которые необходимо провести в ближайшее время. Еще через день позвонил, чтобы сообщить, что договорился по моей просьбе о месте для тети в питерской больнице. Мне оставалось лишь оформить тете питерскую прописку. Правда, тетя, еще раз все взвесив и с дочерьми обсудив, решила лечиться на родной земле. И осталась тетя в своей Самаре.

А самарские врачи были неторопливы. Самарские врачи не спешили совсем. «Два — три месяца отдохнуть, — рекомендовали они, — потом спокойно сдать анализы, к лету начать подготовку к новой операции».

И, понимаете, со стороны их доводы смотрелись даже убедительно.

Если бы я не провела почти четыре года в онкоцентрах, если бы я не видела, как умирают онкобольные, наверное, и я бы поверила, что лечение идет своим чередом.

Самарский онкодиспансер

«Слушайте, ну как мне убедить родственников, что нельзя откладывать на завтра, что лечить надо срочно и уже теперь?», — это я приставала к доктору.

А он опять в ответ вздыхал: «Вы уверены, что вы должны лезть в это дело? Может, люди уже приняли решение, а вы заставляете их что-то кардинально менять?».

И я орала на него совершенно неподобающим образом: «Вы сошли с ума, в нашей семье это невозможно, мы вообще не так воспитаны».

А потом я перезванивала Юле и, запинаясь, спрашивала: «Вы приняли решение не лечить?». И с успокоением слушала ее гневный крик: «Ты сошла с ума?». И мне лишь оставалось еще раз ей объяснить, почему нельзя откладывать и почему надо срочно лечить.

Если честно, за последние три месяца Юля очень устала. Начиная с ноября, по утрам, вместо работы она ездит в онкодиспансер. Сначала врачи посылали ее на апрель — май.

Потом она научилась с ними спорить, доказывая, что лечить ее маму им все же придется.

Ее рассуждения «С врачами нельзя ругаться, они нам еще пригодятся, если я буду с ними груба, то они в следующий раз могут и отвернуться», я смогла побороть всего за три дня.

У Юли золотая школьная медаль и красный институтский диплом, поэтому то, на что мне потребовалось месяца полтора общения с врачами, до нее дошло почти сразу.

«Ты хочешь сказать, что в нашем случае речь не о хороших взаимоотношениях и реверансах, а о выживании? И если я хочу, чтобы мама жила, то мне нужно наплевать на эмоции врачей?», — это она спросила в очередной наш разговор по мобильному. И я подтвердила ее слова.

«Но я все равно не понимаю, что делать дальше», — говорила Юля, возвращаясь в полдень после очередного общения с медперсоналом.

И мы с ней проговаривали ситуацию, и после обеда она снова ехала в онкодиспансер. Недели через три мне это стало напоминать «Замок» Кафки.

Все были предельно вежливы, все хотели моей тете Ларисе здоровья, но никто и не думал начинать ее лечить. И в какой-то момент я сдалась.

«Юля, надо заплатить», — это я сказала моей сестре практически уже в истерике от безысходности. А ведь именно я всю жизнь рассуждала, что врач, взявший денег из рук пациента — это плохой врач.

Это именно я громогласно призывала игнорировать тех, кто хочет получить с пациента лишний куш. Я была совершенно спокойна, когда речь шла о моей собственной жизни, но сломалась, когда пришлось волноваться за родных.

Правильно ли это, платить? Я думаю, что нет.

Но в ситуации, когда умирает близкий, мои моральные принципы достаточно быстро сдались.

Юля отнесла денег, и уже через неделю тете начали химиотерапию.

«Ой, Лариса, как всегда, трещит без умолку, слова вставить не дает, разговаривать с ней совершенно невозможно», — это мне жалуется моя мама, и я понимаю, что жизнь налаживается, если эти две любимые мною женщины опять вступили в полосу легкой конфронтации.

«Ты своей матери скажи, что я не всегда могу ей позвонить, ведь у меня же дел полно», — поучает меня тетка, и я слышу в телефонную трубку, что она идет открывать дверь очередным гостям. Почти двадцать лет она была старшей по дому, и теперь даже работники районного Жилкомсервиса приходят к ней за советом прямо к постели.

«Я никогда не думала, что в таких ситуациях можно смеяться. А ведь мы не просто смеемся, мы иногда даже не можем остановиться от хохота, когда обсуждаем все курьезные ситуации, что наблюдаем в онкодиспансере. И те, что происходят с нами, и те, что с другими людьми. Оказывается, там тоже продолжается жизнь», — это констатирует моя сестра.

А мой доктор периодически спрашивает: «Как там ваша тетя?», и я понимаю, что медицинский оплот за моей спиной есть.

А на улице, кстати, весна. И моя тетя, сбросившая за время болезни килограммов пятнадцать, уже интересуется что нам готовит новая мода и новый сезон. Вы, наверное, думаете, что мы все забыли про прогноз: «Два — три года, не больше, если лечить»?

Да помним мы, помним. И у меня, и у моей тети всего лишь рак, и наша память от болезни совершенно не пострадала, просто в нашей семье так уж принято, что каждый выданный тебе день необходимо действительно активно прожить.

Источник: https://www.pravmir.ru/u-moey-lyubimoy-fei-chetvertaya-stadiya-raka/

Мед-Центр Медик
Добавить комментарий